Неточные совпадения
Дамы наперерыв принялись сообщать ему все события, рассказали о покупке мертвых душ, о намерении увезти губернаторскую дочку и сбили его совершенно с толку, так что сколько ни продолжал он стоять на одном и том же месте, хлопать левым глазом и
бить себя платком по бороде,
сметая оттуда табак, но ничего решительно не мог понять.
—
Била! Да что вы это! Господи,
била! А хоть бы и
била, так что ж! Ну так что ж? Вы ничего, ничего не знаете… Это такая несчастная, ах, какая несчастная! И больная… Она справедливости ищет… Она чистая. Она так верит, что во всем справедливость должна быть, и требует… И хоть мучайте ее, а она несправедливого не сделает. Она сама не
замечает, как это все нельзя, чтобы справедливо было в людях, и раздражается… Как ребенок, как ребенок! Она справедливая, справедливая!
— Кто
смеет бить в литавры? — закричал он.
Еще сильнее, нежели от упреков, просыпалась в нем бодрость, когда он
замечал, что от его усталости уставала и она, делалась небрежною, холодною. Тогда в нем появлялась лихорадка жизни, сил, деятельности, и тень исчезала опять, и симпатия
била опять сильным и ясным ключом.
«Положим, — думал я, — я маленький, но зачем он тревожит меня? Отчего он не
бьет мух около Володиной постели? вон их сколько! Нет, Володя старше меня; а я меньше всех: оттого он меня и мучит. Только о том и думает всю жизнь, — прошептал я, — как бы мне делать неприятности. Он очень хорошо видит, что разбудил и испугал меня, но выказывает, как будто не
замечает… противный человек! И халат, и шапочка, и кисточка — какие противные!»
Коли кучер сидит князем, да шапки не ломает, да еще посмеивается из-под бороды, да кнутиком шевелит —
смело бей на две депозитки!
Мы друг друга
бить умеем,
А кто нас
бьет — тех не
смеем!
— Хорошо угостили, а? — спросил он, подмигнув острым глазком, и, постучав кирпичом в стену,
метнул его под ноги людям. — Молодых-то сколько
побили, молодых-то! — громко и с явным изумлением сказал он.
— Для тех, кого
бьют, это едва ли забавно, — докторально
заметил Самгин, а Елена философски откликнулась...
Вы, князья Мстислав и буй Роман!
Мчит ваш ум на подвиг мысль живая.
И несетесь вы на вражий стан,
Соколом ширяясь сквозь туман,
Птицу в буйстве одолеть желая.
Вся в железе княжеская грудь,
Золотом шелом латинский блещет,
И повсюду, где лежит ваш путь,
Вся земля от тяжести трепещет.
Хинову вы
били и литву;
Деремела, половцы, ятвяги,
Бросив копья, пали на траву
И склонили буйную главу
Под
мечи булатные и стяги.
— Ах ты рыжая бестия, — говорил садовник, — да как ты
смеешь бить маленького барина…
Но за это их
били по рукам, и они тотчас же смирялись и походили на собак, которые идут сзади прохожих, сгорая желанием укусить, да не
смеют.
— В обыкновенных случаях жизни, — проговорил он тем самодовольно-доктринерским тоном, с которым спорил некогда с Григорием Васильевичем о вере и дразнил его, стоя за столом Федора Павловича, — в обыкновенных случаях жизни мордасы ноне действительно запрещены по закону, и все перестали бить-с, ну, а в отличительных случаях жизни, так не то что у нас, а и на всем свете, будь хоша бы самая полная французская республика, все одно продолжают
бить, как и при Адаме и Еве-с, да и никогда того не перестанут-с, а вы и в отличительном случае тогда не посмели-с.
— А было ль это при предыдущем старце, Варсонофии? Тот изящности-то, говорят, не любил, вскакивал и
бил палкой даже дамский пол, —
заметил Федор Павлович, подымаясь на крылечко.
За границей теперь как будто и не
бьют совсем, нравы, что ли, очистились, али уж законы такие устроились, что человек человека как будто уж и не
смеет посечь, но зато они вознаградили себя другим и тоже чисто национальным, как и у нас, и до того национальным, что у нас оно как будто и невозможно, хотя, впрочем, кажется, и у нас прививается, особенно со времени религиозного движения в нашем высшем обществе.
Все мне вдруг снова представилось, точно вновь повторилось: стоит он предо мною, а я
бью его с размаху прямо в лицо, а он держит руки по швам, голову прямо, глаза выпучил как во фронте, вздрагивает с каждым ударом и даже руки поднять, чтобы заслониться, не
смеет — и это человек до того доведен, и это человек
бьет человека!
«Добрый! — думала она, — собак не
бьет! Какая же это доброта, коли он ничего подарить не может! Умный! — продолжала она штудировать его, — ест третью тарелку рисовой каши и не
замечает! Не видит, что все кругом смеются над ним! Высоконравственный!..»
Заметив, что Викентьев несколько покраснел от этого предостережения, как будто обиделся тем, что в нем предполагают недостаток такта, и что и мать его закусила немного нижнюю губу и стала слегка
бить такт ботинкой, Татьяна Марковна перешла в дружеский тон, потрепала «милого Николеньку» по плечу и прибавила, что сама знает, как напрасны эти слова, но что говорит их по привычке старой бабы — читать мораль. После того она тихо, про себя вздохнула и уже ничего не говорила до отъезда гостей.
Но никто на них не обратил внимания. Поздние игроки, как всегда, очень зарвались. Игра шла очень крупная.
Метал Александр Степанович Саркизов (Саркуша), богатый человек и умелый игрок, хладнокровный и обстоятельный. Он
бил карту за картой и загребал золото и кредитки.
— Что за обидчивость такая! Палками
бьют — не обижаемся, в Сибирь посылают — не обижаемся, а тут Чаадаев, видите, зацепил народную честь — не
смей говорить; речь — дерзость, лакей никогда не должен говорить! Отчего же в странах, больше образованных, где, кажется, чувствительность тоже должна быть развитее, чем в Костроме да Калуге, — не обижаются словами?
Само собою разумеется, что бабушка объяснила ему свое мнение насчет телесного наказания, и он не
смел бить нас; но, несмотря на это, он часто угрожал, в особенности мне, розгами и выговаривал слово fouetter [сечь (фр.).] (как-то fouatter) так отвратительно и с такой интонацией, как будто высечь меня доставило бы ему величайшее удовольствие.
Я, с полатей, стал бросать в них подушки, одеяла, сапоги с печи, но разъяренный дед не
замечал этого, бабушка же свалилась на пол, он
бил голову ее ногами, наконец споткнулся и упал, опрокинув ведро с водой. Вскочил, отплевываясь и фыркая, дико оглянулся и убежал к себе, на чердак; бабушка поднялась, охая, села на скамью, стала разбирать спутанные волосы. Я соскочил с полатей, она сказала мне сердито...
Первый раз он
бил бабушку на моих глазах так гадко и страшно. Предо мною, в сумраке, пылало его красное лицо, развевались рыжие волосы: в сердце у меня жгуче кипела обида, и было досадно, что я не могу придумать достойной
мести.
Чем ближе подходил человек, тем больше прятался тигр; он совсем сжался в комок. Не
замечая опасности, Дерсу толкнул собаку ногой, но в это время выскочил тигр. Сделав большой прыжок в сторону, он начал
бить себя хвостом и яростно реветь.
— Говоря откровенно, мне жаль этого старого дурака, — еще раз
заметил Стабровский, крутя усы. — И ничего не поделаешь. Будем
бить его же пятачком, а это самая беспощадная из всех войн.
А посмотри на него, — всякая жилка у него говорит: «Что же,
мол, ты не
бьешь —
бей! зато в будущем веке отольются кошке мышкины слезки!» Ну, посмотришь-посмотришь, увидишь, что дело идет своим чередом, — поневоле и ocтережешься!
— Я казенный человек — не
смеете вы меня
бить… Я сам, коли захочу, до начальства дойду… Не
смеете вы! и без вас есть кому меня
бить!
— Эй, кто там! — зычным голосом крикнул Чапурин. — Беги к Манефе за стаканами да молви ей, спа́сеннице: «Гости,
мол, пьют да посуду
бьют, а кому-де то не мило, того мы и в рыло!..» Больше бы посуды присылала — рука,
мол, у братца расходилась!.. Знай наших, понимай своих!..
— Как ты
смеешь, — говорит Никифору, — в казенном месте буянить? Как ты
смеешь вольну солдатку
бить? Она тоже, — говорит, — человек казенный!
— Известно, не даст, — согласилась Фленушка. — От него не уйдешь… Вы хорошенько жениха-то пугайте, обвенчаешься,
мол, не в пример дешевле разделаешься. Ну,
мол,
побьет тебя маленько Чапурин, поколотит… Без этого уж нельзя, а потом,
мол, и гнев на милость положит.
А между тем Сережа, играючи с ребятами, то меленку-ветрянку из лутошек состроит, то круподерку либо толчею сладит, и все как надо быть: и меленка у него
мелет, круподерка зерно дерет, толчея семя на сбойну
бьет. Сводил его отец в шахту [Колодезь для добывания руд.], а он и шахту стал на завалинке рыть.
Не нарадуются православные, любуясь на пышные всходы сочной озими, на яркую зелень поднимающейся яри. О том только и
молят, о том только и просят Господа — даровал бы он хлебу совершение, засухой бы не пожег, дождями бы не залил, градом бы не
побил надежду крестьянскую.
Несправедливость такого порядка вещей
бьет в глаза, но так как она выгодна для общества, то ее не
замечают и не хотят
замечать.
Могущество! Я убежден, что очень многим стало бы очень смешно, если б узнали, что такая «дрянь»
бьет на могущество. Но я еще более изумлю: может быть, с самых первых мечтаний моих, то есть чуть ли не с самого детства, я иначе не мог вообразить себя как на первом месте, всегда и во всех оборотах жизни. Прибавлю странное признание: может быть, это продолжается еще до сих пор. При этом
замечу, что я прощения не прошу.
—
Бить солдата бесчестно, — глухо возразил молчавший до сих пор Ромашов. — Нельзя
бить человека, который не только не может тебе ответить, но даже не имеет права поднять руку к лицу, чтобы защититься от удара. Не
смеет даже отклонить головы. Это стыдно!
— Это хорошо, что учителям потрафляешь. В науку пошел — надо потрафлять. Иной раз и занапрасно учитель
побьет, а ты ему:"Покорно,
мол, благодарю, Август Карлыч!"Ведь немцы поди у вас?
— Наша должность, ваше благородие, осмелюсь вам доложить, даже очень довольно строгая. Смотрите, примерно, теперича хоть вы, или другой кто: гуляет,
мол, Федор, в баклуши
бьет! А я, между прочим, нисколько не гуляю, все промежду себя обдумываю. Как, значит, кому угодить и кому что, к примеру, требуется. Все это я завсегда на замечании держать должен. К примеру, хошь бы такой случай: иной купец сам доходит, а другой — через прикащиков.
— Не
смей бить! Не
смей бить собаку, проклятый! — закричал в исступлении Сергей, царапая ногтями каменную стену.
Если Минкина
замечала, что он говорил с мужиками или намеревался поиграть с крестьянским мальчиком, она секла его непременно, но если он
бил по лицу ногой девушку, его обувавшую, она смеялась от чистого сердца.
— Чего сметь-то… правду-то тебе в глаза сказать, завсегда скажу, не закажешь… — невозмутимо продолжала старуха, не трогаясь с места. — Ударить думаешь, так
бей, убей, пожалуй, как вон и ее убила.
На обходе я шел стремительной поступью, за мною
мело фельдшера, фельдшерицу и двух сиделок. Останавливаясь у постели, на которой, тая в жару и жалобно дыша, болел человек, я выжимал из своего мозга все, что в нем было. Пальцы мои шарили по сухой, пылающей коже, я смотрел в зрачки, постукивал по ребрам, слушал, как таинственно
бьет в глубине сердце, и нес в себе одну мысль: как его спасти? И этого — спасти. И этого! Всех!
— Теперь это бодрая молодежь в цвете сил и надежд, — восторженно прибавил Капотт, — и любо посмотреть, как она поворачивает и подтягивает! Один только де Сангло сплоховал: поехал на Афон, думал, что его оттуда призовут (каких,
мол, еще доказательств нужно!), ан его не призвали! Теперь он сидит на Афоне, поет на крылосе и
бьет в
било. Так-то, mon cher monsieur! и богу молиться надо умеючи! Чтоб видели и знали, что хотя дух бодр, но плоть от пристойных окладов не отказывается!
— Вы посмотрите, какой ужас! Кучка глупых людей, защищая свою пагубную власть над народом,
бьет, душит, давит всех. Растет одичание, жестокость становится законом жизни — подумайте! Одни
бьют и звереют от безнаказанности, заболевают сладострастной жаждой истязаний — отвратительной болезнью рабов, которым дана свобода проявлять всю силу рабьих чувств и скотских привычек. Другие отравляются
местью, третьи, забитые до отупения, становятся немы и слепы. Народ развращают, весь народ!
— Не
смей, говорю,
бить меня, дьявол!
— Стало быть, и с причиной
бить нельзя? Ну, ладно, это я у себя в трубе
помелом запишу. А то, призывает меня намеднись:"Ты, говорит, у купца Бархатникова жилетку украл?" — Нет, говорю, я отроду не воровал."Ах! так ты еще запираться!"И начал он меня чесать. Причесывал-причесывал, инда слезы у меня градом полились. Только, на мое счастье, в это самое время старший городовой человека привел:"Вот он — вор, говорит, и жилетку в кабаке сбыть хотел…"Так вот каким нашего брата судом судят!
— За что ж,
мол, вы, Ефим Семеныч, меня
бьете?
— Да так-с. Признаться сказать, вступит иногда этакая глупость в голову: все,
мол, кого-нибудь
бьют, точно лестница такая устроена… Только тот и не
бьет, который на последней ступеньке стоит… Он-то и есть настоящий горюн. А впрочем, и то сказать: с чего мне вдруг взбрелось… Так, значит, починиться не желаете?
Нельзя не
заметить странного обстоятельства, что редко одно и то же ружье
бьет одинаково хорошо и крупною и мелкою дробью.
Надо заниматься серьезными, стоящими внимания и забот людей вопросами, а не мечтами о таком устройстве мира, в котором люди подставляли бы другую щеку, когда их
бьют по одной, отдавали бы кафтан, когда с них снимают рубаху, и жили бы, как птицы небесные, — всё это пустая болтовня», — говорят люди, не
замечая того, что корень всех каких бы то ни было вопросов именно в том самом, чтò они называют пустой болтовней.